А если к этому чисто внешнему поводу добавить результаты напряженных операций на товарной бирже хотя бы за последнюю неделю, можно с уверенностью сказать: имеется и веская причина.

   И еще одно обстоятельство, пожалуй главное, грело ему душу. На пятом своем десятке ему, наконец, удалось прорваться в сильные мира сего. С Наилем    Мирзоевым стали считаться всерьез. Причем не новые бизнесмены, вчера еще создавшие свои первоначальные капиталы на пивных бутылках, а умудренные хозяйственные зубры, ни при каких обстоятельствах не покидавшие высшие сферы. Менялись генсеки и предсовмины, хоронили вождей, а эти всегда оставались у руля экономики — никем не учтенные миллиардеры, «акулы» социализма. Но они, кстати, знали, что нельзя, например, надевать поверх смокинга кожаное пальто, хотя никогда и не носили этих смокингов (им говорили знающие люди). А вот Наиль еще недавно не знал. И не мог простить себе этого незнания: не хватало еще, чтоб манерам его гардеробщик учил...

Покончив с делами до середины дня, Мирзоев предупредил начальника своей многочисленной охраны, которая располагалась в левом крыле дома, о вечернем приеме и поднялся к себе на второй этаж, чтобы, согласно твердому распорядку дня, введенному им не без сопротивления домашних, принять перед обедом ванну и переменить костюм: это ему представлялось и полезным для здоровья, и отдавало определенным аристократизмом.

Карина, полная и яркая брюнетка с чуть раскосыми, темными, как маслины, глазами, уже открыла золотистые краны, и огромная ванна начала наполняться зеленоватой, пахнущей хвоей водой. А сама пошла в спальню, чтобы приготовить мужу свежее белье.

   Наиль разделся, поболтал ладонью в воде — достаточно ли прохладная — и подошел к широкому без переплетов окну. Он раздвинул занавески, увидел чистую, омытую весенним солнышком крышу дома напротив, через улицу, и, желая глотнуть свежего, еще пахнущего талым снегом воздуха, отворил тяжелую раму.